102 / 404
100
Перечитываю Ваше письмо и смеюсь. Какая Вы прелестная чудачка! Вы так акробатиче-
ски повесили меня ногами вверх на простой дружеской шутке, что мне особенно теперь хочется
узнать все ваши ответы на мое мерзостное поведение.
Воображаю, что Вы там обо мне думаете «втайне». Подсчитываете мои промахи, которые
мне якобы нельзя делать. Ах, солнышко, солнышко! Ну, кто же на свете знает, что такое промах,
ежели все люди начинают и оканчивают глупейшим промахом — родятся и умирают.
Вот и Вы в письме Вашем сделали такой ужасный промах, — «де в бога заяць, де в черта
батько». Как это Вы до сих пор не заметили, что я ни одной минуты не ощущал Вас как больную.
Поверьте, мне всегда нужно серьезно напрягать воображение, чтобы поверить, что Вы больны —
это лучшее доказательство для меня, что у Вас ничего серьезного нет, и что Вас просто мучают
лекаря.
Это Вас не обижает? Умом я представляю себе Ваше нездоровье, но я просто не в состоя-
нии переживать эту идею по отношению к Вам. Если бы повыгонять из Вашей палаты всех Ва-
ших товарок, я бы с наслаждением уклался на Ваши колени и нисколько бы не мучился угрызе-
ниями совести — хоть и на всю ночь не дал бы Вам спать. Вот какой я скверный человек.
И никогда мне не казалось, что я платформа или вагонетка и Вас я никогда ни в чем по-
добном не заподазривал.
Не сердитесь также на меня за то, что я хочу cecть в тюрьму. Уверяю Вас, это вовсе не так
глупо, как кажется. Прежде всего, это не упадочность. Мне просто хочется довести до полного
выражения состояние советского гражданина
1
. Во-вторых, мне надоели люди. Ведь могут же они
надоесть. Я на них не сержусь и не злюсь, они мне просто надоели — все они «черненькие, все
прыгают», ну и пусть, а все же они зверушки. В-третьих, я прямо с восторгом представляю то
ощущение полной свободы, какое может быть только в тюрьме. В-четвертых, я в тюрьме написал
бы чертовски интересную книгу, только не о педагогике (педагогика — шарлатанство); а о жиз-
ни
2
, о Солнышке, о том, почему на свете только одно Солнышко.
Пишите Вы, что я в любви ничего не понимаю. Ничего подобного. Вы даже представить
себе не можете, как хорошо я разбираюсь в этом проклятом вопросе.
Вашу щекотливую и занятную тему Вы обязательно разработайте в ближайшем письме,
обязательно в письме, Вы ведь замечательно пишете. В воскресенье я Вас увижу, но ведь это не-
что из Дантова Ада, так никакие темы, кроме плоских шуток, подобных приписываемой мне,
нельзя сказать, чтобы были уместны.
О делах не пишу. Меня по-прежнему едят, но я уже смотрю на всех, как Кук на дикарей
— даже интересно.
Бальзака нигде нет, хоть плачь. Что это за республика такая!?
Солнышко, целую руки — спасибо, что даже поклепы на меня взводите ласково, для меня
это, по некоторым соображениям, чрезвычайно важно.
Целую руки, целую руки.
Ваш А.
Переписка А.С. Макаренко с женой т. 1, с. 28 – 30.
1
Письмо написано при тяжелейшем состоянии А.С. Макаренко: раз-
рушен его замысел расширения и развития опыта горьковской колонии
(создание «Трудового детского корпуса»); за 4 месяца его отсутствия в ко-
лонии появились серьезные негативные явления (сменилось три и.о. зав.
колонией; одновременно он еще и заведовал коммуной им. Ф.Э. Дзержин-
ского).
Он хочет во всей полноте и сложности выразить «состояние совет-
ского гражданина», т.е. понять и объяснить, что происходит, как-то свя-
зывая историю своего педагогического опыта с историей всей страны в
это время, в конце 1920-х гг., на переломном этапе ее развития.