24 / 292
22
Нет сомнения, что они пришли бы к выводу, что дискуссии эти лишены
философского интереса»
58
. Исходя из этого, Валицкий заявляет
российским исследователям, что «нет необходимости замыкаться в рамках
какой-то "русской идеи", заранее определенной на основании очень
выборочного, идеологизированного истолкования традиций прошлого»
59
.
Интересно, что возражение против подобного довода можно найти у
другого зарубежного исследователя русской философии – Б. Гройса. Он
справедливо замечает, что претензия определенного типа рационального,
логического и научного мышления на всеобщность основывается на вере в
то, что субъектом этого мышления является картезианское рациональное
«я», или кантовская трансцендентальная субъективность, или какая-либо
другая форма «чистого разума». «Именно эта вера, – утверждает Гройс, –
описывается, однако, в русской философии как специфически западная, в
то время как сама русская философия ставит вопрос о реальном субъекте
мышления и культуры: для нее философски понятый универсальный
субъект мышления и культурного творчества является лишь маской вполне
конкретного человека западной культуры, стремящегося представить эту
свою специфическую культуру в качестве всеобщей»
60
. Но, если даже
отвлечься от несомненно присущих западной философии претензий на
универсализм, лишить русскую идею статуса философемы будет непросто.
Можно согласиться с А. Валицким в том, что русская идея не
относится к числу проблем, изучаемых теоретической философией,
которая стремится к познанию универсальной истины, независимой от
культурно-исторических определений. Но в таком случае правомерно
задать вопрос, как совместить с этой «чистой философией» такие понятия,
как «душа» культуры О. Шпенглера, «жизненный порыв» А. Бергсона или
Dasein М. Хайдеггера и иные философемы, немыслимые вне культурно-
исторических определений? Почему, если, по Е.В. Барабанову, ни одна
философия еще не могла отлучить себя от мифа, учение Платона об идее
блага признается философским, а учение Бердяева о русской идее –
«имитирующим философию»? Да и так ли уж ограничен одной Россией
философский интерес к русской идее, если, по словам американского
слависта Дж.П. Скэнлана, ее можно воспринимать как «романтический
протест против рационализма, либерализма, буржуазной культуры, короче
говоря, как протест против модернизации, который никогда не был чужд и
58
Валицкий А. По поводу «русской идеи» в русской философии // Вопросы философии. - 1994. № 1. – С. 68.
59
Там же. – С. 72.
60
Гройс Б. Поиск русской национальной идентичности // // Вопросы философии. – 1992. № 1. – С. 52.